О Храме

Вход Господень в Иерусалим

Господь в сопровождении учеников выехал из села Вифании и направился в Святой Град. С Елеонской горы Господь устремил свой взор на Иерусалим, вглядываясь в раскинувшийся внизу город, которому предназначено было стать Чашей Его Страданий. Толпы народа встречали Его, держа в руках пальмовые ветви (вайи), приветствуя криками: “Осанна!”, что значит “спасение, радость, слава”. Вход Господень в Иерусалим символически означает Второе Пришествие Христа. В Своем Первом Пришествии на землю Он явил Себя человечеству как Искупитель и Спаситель; во Втором — придет как Царь мира и Судия.

 

Смысл праздника

Вход Господень в Иерусалим является одним из главных событий последних дней земной жизни Господа Иисуса Христа; оно описано четырьмя евангелистами (см.: Мф. 21:1–11; Мк. 11:1–11; Лк. 19:28–40; Ин. 12:12–19). Торжественное прибытие Спасителя в Святой град накануне праздника Пасхи предшествовало Его Страстям и было осуществлением ветхозаветных пророчеств (в первую очередь Быт. 49:10–11; Пс. 8:2–3; Зах. 9:9).

Воспоминанию этого события и посвящен один из основных церковных праздников, который в Православной Церкви включен в число двунадесятых. Он празднуется в воскресенье, непосредственно предшествующее пасхальному и открывающее собой Страстную седмицу, то есть включается в разряд переходящих.

Поскольку в символике и события Входа Господня в Иерусалим, и его литургического формуляра важное место занимают пальмовые ветви – вайи, этот праздник называют Неделей ваий. Святитель Амвросий Медиоланский толкует данное именование следующим образом: «Именно чрез масличное дерево, из коего происходит елей, умягчающий раны и врачующий болезни, означаются дела милосердия; а чрез крепкое финиковое дерево, ветвей которого оконечности белы, означается то, что после скорбей настоящей жизни мы преселимся в свет небесного отечества». В славянской традиции известно обозначение праздника еще и как Недели цветоносной, или цветной. На Руси в богослужебной практике пальмовые ветви традиционно заменяют ветвями вербы, отчего Неделя ваий носит также название Вербного воскресенья.

За пять дней до иудейского праздника Пасхи Господь подошел к селениям Виффагия и Вифания у Елеонской горы вместе со Своими учениками и поручил двум из них привести Ему молодого осла, на которого никто никогда не садился. Когда они исполнили повеление, Христос сел верхом на осла и стал спускаться с горы к Иерусалиму под приветственные возгласы учеников и народа, который встречал Господа, постилая свои одежды и срезанные с деревьев ветви на Его пути, радостно восклицая: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!» (Мф. 21:9; Мк. 11:9; Лк. 19:38; Ин. 12:13).

В непосредственном описании Входа Господня в Иерусалим наиболее близки между собой рассказы синоптиков – Матфея, Марка и Луки. Они уделяют пристальное внимание отсутствующей у Иоанна истории с обретением осла для поездки, которая имеет много общего с повествованием о подготовке Тайной вечери (см.: Мф. 26:17–19; Мк. 14:13–16; Лк. 22:8–13). Обстоятельства нахождения этого животного становятся исполнением пророчества Быт. 49:10–11, а благополучная реализация поручения учениками предстает как результат божественного всеведения Иисуса Христа.

Сама поездка на осле, согласно евангелистам, была осуществлением пророчества Захарии (см.: Зах. 9:9). У Матфея оно описано как реализованное вплоть до мельчайших подробностей, поскольку говорится не об одном, а о двух животных – ослице и осленке. При этом из текста можно даже понять, что Господь воссел на них одновременно (см.: Мф. 21:2–3, 5, 7). Для разрешения данного противоречия предлагается несколько вариантов: либо текст стиха был испорчен, и Господь сел только на осленка; либо слова «поверх их» относятся только к постеленным одеждам, поскольку другие синоптики однозначно говорят о поездке на молодом осле. Возможно, второе животное было необходимо, чтобы молодой необъезженный осел шел через толпу спокойно.

Евангелисты особо подчеркивают, что на осла до Христа никто никогда не садился, и это, безусловно, указывает на ритуальную чистоту животного и возможность принесения его в жертву Богу.

Вероятнее всего, прибытие верхом на осле было событийной реминисценцией помазания Соломона на царство (см.: 3 Цар. 1:32–40). Иными словами, Вход Господень понимался как вход истинного Царя Израиля в Иерусалим, что подтверждается и тем, что встречающие клали Ему под ноги свою одежду (см.: Мф. 21:8; Мк. 11:8; Лк. 19:36; ср.: 4 Цар. 9:13).

Однако чрезвычайно символично следующее. По традиции, все без исключения паломники входили в Иерусалим пешими – в знак смирения и почитания Святого города и храма. Евангелисты же говорят лишь о том, что Христос приблизился к Иерусалиму, сидя на осле, и не уточняют, как именно – верхом или пешим – Он вступил в город.

Большое значение имеют указания на использование встречающими Христа людьми ветвей, которые не упоминаются только в рассказе евангелиста Луки. Матфей и Марк говорят о том, что народ устилал перед Христом путь срезанными с деревьев ветвями, или побегами, или листьями финиковой пальмы (см.: Мк. 11:8; Мф. 21:8). При этом до конца неясно, как именно использовались эти ветви людьми: возлагали ли их на пути или держали в руках.

Если всё же предположить второе, то рассказ о встрече Христа предстает описанием настоящей религиозной процессии и отсылает к ритуальным пальмовым ветвям, которые фигурировали на осеннем празднике Кущей. Данное мнение приобретает еще большую доказательность, если не забывать, что Входу Господню в Иерусалим предшествовало воскрешение Лазаря, которое в свою очередь предвозвещало Воскресение Христово и всеобщее воскресение мертвых. Но ведь данные события выступают еще и в качестве тем праздника трубного звука, который проходил перед праздником Кущей.

Кроме того, для последнего празднования были характерны ликование и радостные восклицания (см.: Ис. 12:6; 42:1–2; 44:23; Иер. 31:7; Зах. 9:9), также указывавшие на будущее воскресение мертвых (см.: Ис. 26:19). Очевидно, этим и объясняются возгласы «Осанна!»(буквально – «Спаси же!»), которые с молением о помощи обращены к Богу.

Не исключая совершенно возможности употребления слова «осанна»в качестве аккламации (если присвоить ему междометно-эмоциональную роль), можно воспринимать его и как просьбу о Царе – особенно в позиции обращения (ср. в связи с этим аналогичный по содержанию Пс. 117, стихи 25–26 которого звучали во время Входа Господня в Иерусалим). И здесь особо надо указать на следующий факт: все евангелисты, кроме Марка, отмечают недовольство иудейских учителей обстоятельствами рассматриваемого события, и в первую очередь тем, что Иисус Христос не запретил встречать Его словами «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!», однозначно понимавшимися как мессианское приветствие.

Вход Господень в  Иерусалим проходит под знаком двусмысленности.

Если у синоптиков (у евангелистов Матфея, Марка и Луки) это событие отмечено как безоговорочно радостное, то у Иоанна — нет. Потому что мы знаем, что в толпе стоят люди, которые будут его выслеживать. Они и Лазаря снова собираются убить.

Синоптики смотрят глазами народа, а Иоанн показывает процессы внутренние, не видные людям.

Вход в Иерусалим происходит в обстановке встречи царя; это высшая точка публичности в Евангелиях. При этом обратите внимание, что имеется и некоторая конспиративность. Господь посылает учеников за осленком и при этом говорит: «И если кто скажет вам: что вы это делаете? — Отвечайте, что он надобен Господу» (Мк. 11:3). Это пароль и отзыв.

Если у человека просто так забирают осла, ведь он на это не согласится! Он скажет: «Мне он тоже нужен! Это мой осел!»

Это означает, что, скорее всего, владелец осла предупрежден заранее.

И далее мы видим, что на дорогу постилают одежды и пальмовые ветви — это образ въезда императора.

Праздник в православном богослужении

Поскольку совершенно очевидна неразрывная связь между Входом Господним в Иерусалим, чудом воскрешения праведного Лазаря и Страстями Господа, соответствующее празднование в православной литургической традиции является, с одной стороны, началом Страстной седмицы, с другой – наступает после Лазаревой субботы.

В древней (до X века) иерусалимской богослужебной практике в этот праздник вечером происходило торжественное символическое шествие с пальмовыми ветвями, которое возглавлял епископ, шествовавший, вероятно, верхом на осле – как в свое время Иисус.

Нечто подобное сохранило и соборное богослужение Константинополя IX–XII столетий. Итак, Божественная литургия начиналась не в Святой Софии, где была утреня, а в храме, посвященном 40 мученикам Севастийским, куда патриарх отправлялся верхом на жеребце.

В послеиконоборческих византийских монастырских уставах – Студийском и Иерусалимском – богослужение Входа Господня в Иерусалим в целом приняло свой современный вид.

Рассматриваемый праздник включен в цикл Постной триоди. Одной из его отличительных особенностей является отсутствие предпразднства и отдания. Хотя их функционально-литургическими заменами можно считать шестую седмицу Великого поста (особенно Лазареву субботу) и вечерню вечером в сам день праздника соответственно.

Итак, согласно Уставу, общий формуляр празднования Входа Господня в Иерусалим таков. Предписывается всенощное бдение, состоящее из великой вечерни, великого чтения, утрени и 1-го часа. Бдение предваряется малой вечерней и трапезой. Исхождение из монастыря, символизирующее известное шествие, совершается после часов. На литургии положены праздничные антифоны.

Отдельно надо указать на следующий факт: при строгом запрете на вкушение рыбы Великим постом на праздник Входа Господня в Иерусалим она дозволяется.

В русской богослужебной практике ХVI–XVII веков на протяжении длительного времени (вплоть до начала XVIII столетия) значительную роль играл чин шествия на осляти в Неделю ваий. Оно представляло собой усложнение предписанного Уставом праздничного крестного хода, во время которого патриарх или архиерей с крестом и Евангелием в руках ехал по городу верхом на осле или (обычно) на наряженной лошади.

Отдельного упоминания достойны молитвы на благословение и освящение ваий. Всего по рукописям известно четыре текста: «Собезначальне Слове непостижимаго Твоего Отца», «Господи Боже наш, иже кивотом», «Владыко, Господи, Боже наш, Вседержителю», «Господи Христе Боже наш, седяй на херувимех». Однако только последняя молитва содержится в принятых ныне в Православной Церкви богослужебных книгах. Непосредственное ее чтение предваряется тем, что предстоятель кадит ветви. В русской практике принято также после молитвы окроплять ветви святой водой.

Что изображено на иконе?

Епископ Николай (Погребняк)

В земной жизни Господа Иисуса Христа не было более торжественного момента: тысячи людей, пришедших в Иерусалим на праздник иудейской Пасхи вдруг узнали, что во святой град вступает Тот, о Котором возвещал пророк: Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной (Зах. 9:9). В этом триумфе виделось осуществление ветхозаветных пророчеств: Быт. 49:10–11; Пс. 8:2–3; Зах. 9:9.

Стихира на «Господи, воззвах» праздника цитирует пророчество Захарии: «се Царь твой грядет кроток и спасаяй, и вседый на жребя осле, сына подъяремнича». Видимо, прибытие верхом на осле напоминало также обстоятельства помазания на царство Соломона (3 Цар. 1:32–40), на что намекает праздничная стихира на стиховне: «На херувимех носимый, и певаемый от серафим, воссел еси на жребя Давидски, Блаже; и дети Тя воспеваху боголепно» [12]. Правда, царь Давид велел посадить сына не на осленка, а на своего мула (слав. меск). Событие входа Господня в Иерусалим воспринималось всеми как вход истинного Царя Израиля – это подтверждается и тем, что люди постилали под ноги Ему свою одежду.

Символика Входа в Иерусалим исполнена внутренней антиномичности: с одной стороны, в ней явлены доказательства Божественности Иисуса Христа, Он выступает в ней как Царь-триумфатор; Его громогласно приветствуют взрослые и дети, Ему подстилают одежды под ноги, но, с другой стороны, при этом Он въезжает не на коне, а на молодом осле, символе кротости, а затем добровольно отдает Себя неправедному суду синедриона, идет на позорную смерть на кресте [4].

Все действия, сопровождавшие Вход Господень в Иерусалим, указанные в четырех Евангелиях, запечатлены в Предании Церкви как в богослужебных текстах, так и во множестве икон, изображающих праздник. Они не являются случайными или эпизодическими и в толковании отцов Церкви имеют ясный пророческий, образный и прообразовательный смысл. Иконы праздника вмещают в себя практически все его содержание [7]. Конечно, столь совершенная иконографическая интерпретация самого события и установленного в честь него праздника возникла не сразу. Но в развитой иконографии Входа Господня в Иерусалим мы находим не только внешнее выражение события Священной Истории, но и его существо, его непреходящий смысл.

Святитель Епифаний Кипрский в своем слове на Неделю ваий вопрошает: «Для чего Христос, ходив прежде сего пешком, ныне и только ныне воссел на животное? Дабы показать, что Он вознесется на Крест и прославится на нем. Что знаменует противоположная весь? Строптивое расположение духа выгнанного из рая человека, к коему Христос послал двух учеников, то есть два Завета, Ветхий и Новый. Кого означает ослица? Без сомнения, синагогу, которая под тяжким бременем влекла жизнь и на хребте которой когда-нибудь воссядет Христос. Кого означает осленок? Необузданный языческий народ, на которого никто не садился, то есть ни закон, ни страх, ни Ангел, ни Пророк, ни Писание, но только один Бог Слово».

С толкованием святителя Епифания в службе праздника созвучна стихира по Евангелии, гл. 2: «Днесь Христос входит во град Вифанию, на жребяти седяй, безсловесие разрешая язык злейшее, древле свирепеющее». То есть, ныне Христос входит в Вифанию, сидя на осле, освобождая от губительного неразумия язычников, издревле пребывающих невозделанными. В синаксаре имеется примечание: «по толкованию святых отцев, жребя знаменует язычников».

По замечанию известного иконописца инока Григория (Круга), исполненное символизма слово святителя Епифания никоим образом не является попыткой просто украсить истолкование событий сложными иносказаниями, но глубочайшим укоренено в святоотеческом разумении домостроительства Божия. Символизм этот является неотъемлемым свойством богословия, рожденного в недрах Церкви, и никакое священное событие не может быть вполне осмыслено и изъяснено вне этого символического разумения.

«Вне его, – продолжает инок Григорий, – не может быть понята и, более того, создана ни одна икона. Потому что жизнь иконы простирается к Будущему Веку и назначением иконы является не запечатление чего-либо временного, но того, что не имеет преходящего значения. И богословие иконы определяется тем, что то, что не может показаться относительным, приобретает в иконе непреходящий смысл» [7].

Уже в самых древних изображениях этого евангельского события отражены характерные моменты пророчества: шествие на осляти и народное ликование. В символике события Входа Господня в Иерусалим и его литургического празднования важное место занимают пальмовые ветви, вайя. Отсюда название праздника Неделя ваий, ЇKuriakh twn bai?wn, Dominica in palmis (Dies palmarum).

У древних евреев пальма – дерево красивое, ветвистое и плодовитое – служила символом веселья и торжества: в первый день возьмите себе ветви красивых дерев, ветви пальмовые и ветви дерев широколиственных и верб речных, и веселитесь пред Господом Богом вашим семь дней (Лев. 23:40). Пальмовые ветви употреблялись в торжественных случаях: первосвященник Симон освободил от язычников Иерусалим вошел в город с славословиями, пальмовыми ветвями, с гуслями, кимвалами и цитрами, с псалмами и песнями, ибо сокрушен великий враг Израиля (1 Макк. 13:51). Очистив от осквернения язычниками Иерусалимский храм, Маккавей и бывшие с ним провели в весельи восемь дней по подобию праздника кущей, с жезлами, обвитыми плющем, и с цветущими ветвями и пальмами возносили хвалебные песни Богу (см: 2 Макк. 10:7).

С пальмами в руках было принято встречать знатных лиц. Пальма – символ мужества – давалась в награду победителям. Встреча Христа с вайями послужила источником для христианского употребления ваий в празднике Входа в Иерусалим. В стихире на стиховне об этом говорится прямо: «Темже и мы ветви масличныя носяща и ваиа, благодарственно Тебе вопием: осанна в вышних, благословен Грядый во имя Господне».

Обычай постилать под ноги царя одежды также известен из книг Ветхого Завета: когда пророк Елисей помазал Ииуя на царство, слуги поспешили, и взяли каждый одежду свою, и подостлали ему на самых ступенях, и затрубили трубою, и сказали: воцарился Ииуй! (4 Цар. 9:13) [10].

Вход в Иерусалим – один из главных христианских праздников, входящий в число двунадесятых, совершается он со всей возможной торжественностью: «Радуйся и веселися, граде Сионе, красуйся и радуйся Церкве Божия: се бо Царь твой прииде в правде на жребяти седя, от детей воспеваемый» (стихира на стиховне).

Между тем при всей своей торжественности праздник Входа Господня в Иерусалим прямо предшествует Страстной седмице, и эта непосредственная близость праздника к дням Страстей и крестной смерти Спасителя налагает на празднование Входа в Иерусалим как бы страстную печать [7]. В стихире на стиховне в неделю ваий вечера поется: «От ветвий и ваий, яко от божественна праздника, в божественный прешедше праздник, к честному Христовых страстей, вернии, стецемся таинству спасительному».

Самый день, избранный Спасителем для входа в Иерусалим, прообразовательно свидетельствует о об искупительной жертве [7]. Святитель Амвросий Медиоланский говорит, что день входа Господа Иисуса Христа в Иерусалим приходился на девятый день месяца, когда избирался пасхальный агнец, которого закалывали в четырнадцатый день. Следовательно, Христос, как истинный Агнец, который должен был претерпеть распятие в пятницу, вошел в Иерусалим именно тогда, когда избирался прообразовательный агнец.

Изображения торжественного входа Господа Иисуса Христа в Иерусалим, иллюстрирующие рассказ Евангелия (Мф. 21:1–9; Мк. 11:1–10; Лк. 19:29–38; Ин. 12:12–15), известны с IV в., это рельефы на римских саркофагах. Как отмечает Н.В.Покровский [10], последовательного развития сюжета в этих памятниках нет, хотя есть и различие в композициях: на одних саркофагах изображение краткое, на других довольно сложное. Но не всегда краткое изображение древнее сложного, нередко бывает и наоборот. Объясняется это сколько личными намерениями художника, столько же и техническими условиями, зависевшими от объема поверхности, бывшей в распоряжении художника. Второе различие между изображениями саркофагов состоит в том, что одни из них передают общие черты евангельского рассказа, повторяемые всеми евангелистами, другие придерживаются рассказа евангелиста Матфея. Отличительным признаком в этом случае служит присутствие молодого осла вместе с ослицей, о котором упоминает один только евангелист Матфей [10].

Самая простая композиция на саркофаге Юния Басса (359 г., Музеи Ватикана): Спаситель едет верхом на осле; небольшого роста человек в тунике постилает пред Ним одежду, другой влез на дерево. Более подробно изображение на Латеранском саркофаге (IV в., Латеранский музей, Рим): юный Христос едет верхом на ослице, возле которой идет жеребенок; Его сопровождают два апостола; впереди небольшой человек расстилает на пути одежду; другой, взобравшись на дерево, срезает и бросает на дорогу пальмовые ветви [10].

На другом Латеранском саркофаге эта сцена очень живая и динамичная: юный Христос с благословляющей десницей едет верхом; за Ним следуют два апостола с воздетыми руками для выражения восклицания «Осанна!». Впереди группа людей: иные расстилают на пути одежды, другие, с одеждами и пальмовыми ветвями в руках, выходят из ворот Иерусалима; другой человек сидит на пальмовом дереве и срезает ветви [10].

Интересны рельефные изображения последующего времени. На окладе Евангелия VI в., хранящегося в сокровищнице собора в Милане, Вход в Иерусалим дан в краткой редакции. Иногда Спасителя изображают, сидящего на осле не верхом, а сбоку – это типично для византийских памятников. В резном изображении слоновой кости трона (кафедры) архиепископа Максимиана (546–556, Архиепископский музей, Равенна) перед Спасителем расстилает одежды женщина, означающая, вероятно, город Иерусалим. В стихире на литии говорится: «…веселится дщи Сионова, радуются языцы земнии, ветви держат дети, ризы же ученицы». На Парижском окладе в воротах Иерусалима изображена женщина в нимбе; она также олицетворяет Иерусалим [10].

Начиная с VI в. встречается сюжет Входа Господня в Иерусалим в книжной миниатюре. В сирийском Евангелии Раввулы (586 г., из флорентийской библиотеки Лауренциана) композиция краткая, видимо, из-за недостатка места: Христос без бороды, в багряной тунике, в сопровождении апостола; перед Ним один человек расстилает тунику, еще трое с пальмовыми ветвями в руках.

Образцом полной редакции византийской миниатюры Входа в Иерусалим является миниатюра из т. н. Кодекса Россано (рукописи Евангелия VI в. – Россано, кафедральный собор), занимающая целый лист. Христос со свитком и благословляющей десницей, в крестчатом нимбе едет на осле; за Ним следуют два апостола; они ведут между собой беседу. Возле апостолов пальма, на которую взобрались двое и срывают ветви. Впереди Христа большая толпа народа: два человека постилают на дороге одежды; группа мужчин и женщин с пальмовыми ветвями в руках вышла навстречу Ему из городских ворот; тут же группа детей в коротких украшенных клавами туниках, также с ветвями в руках. На заднем плане город Иерусалим, окруженный стеной; из окон городских домов выглядывают люди с пальмовыми ветвями. Торжество встречи показано вполне ясно. Заметим, что в этой миниатюре впервые появляется изображение детей с ветвями [10].

В миниатюре рукописи Слов святителя Григория Богослова (880–883 гг., Французская национальная библиотека, Париж) Христос изображен с благословляющей десницей на небольшом ослике; на Его лице, обращенном к Иерусалиму, печать скорби: И когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем и сказал: о, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих (Лк. 19:41, 42). Рядом со Спасителем идет группа апостолов; впереди – большая толпа народа, вышедшая навстречу Ему из городских ворот: мужчины, женщины, дети с пальмовыми ветвями в руках; мальчик постилает на дороге одежду. Позади видны стены и укрепленные башни Иерусалима [10].

В миниатюрах лицевых Псалтирей сюжет Входа Господня в Иерусалим встречается чаще в краткой редакции как иллюстрация Пс. 8:3. В Псалтири Барберини (XI в., Ватиканская библиотека) Христос изображен без апостолов; перед Ним на фоне города народ; на переднем плане – дети, т.к. это изображение относится к тексту: из уст младенец и сущих совершил еси хвалу.

В Киевской Псалтири 1397 г. (РНБ, собрание ОЛДП) Христос изображен на коне; Его сопровождают апостолы; мальчик расстилает перед Ним одежду; на заднем плане – крепостная стена с башнями и узкой аркой ворот. По своей лаконичности миниатюра напоминает ранние памятники, как, например, Евангелие 600 г. из Кембриджа. В Ипатьевской Псалтири 1591 г. сцена дополнена изображением идолов, падающих с городских ворот; очевидно, миниатюрист находился под впечатлением композиции бегства в Египет [10].

Подробно разбиравший иконографию Входа в Иерусалим Н.В.Покровский [10] видел в изображении детей в древних византийско-русских памятниках некоторое несоответствие текстам Евангелия: евангелист Матфей упоминает о восклицаниях детей в храме: Видев же первосвященники и книжники чудеса, которые Он сотворил, и детей, восклицающих в храме и говорящих: осанна Сыну Давидову! – вознегодовали (Мф. 21:15). О детях, ломающих ветви с деревьев и постилающих их на дороге, говорится в апокрифе – т. н. «Евангелии Никодима». Вероятно, под влиянием этого источника и стали изображать детей с вайями. Рассказ этот попал в некоторые четьи сборники, в частности, в «Златую чепь».

В богослужебных текстах Входа Господня в Иерусалим неоднократно упоминаются дети, встречающие Господа с вайями: «Имеяй престол небо и подножие землю, Бога Отца Слово и Сын соприсносущный на жребяти бессловеснем смирися днесь, в Вифанию пришед. Темже дети еврейския, ветви руками держащее, хваляху гласом: осанна в вышних, благословен грядый Царь Израилев»; «…Се Царь твой грядет кроток и спасаяй, и вседый на жребя осле, сына подъяремнича; празднуй, яже детей, ветви руками держащи похвали: осанна в вышних» (стихиры на Господи воззвах); «Входящу Ти, Господи, во святый град, на жребяти седя, потщался еси приити на страсть, да совершиши закон и пророки. Дети же еврейския воскресения победу предвозвещающее, сретаху Тя с ветвьми и ваием» (стихира на литии).

По мере развития иконографии Входа Господня в Иерусалим появляются сложные композиции, где изображают торжественные процессии. Как отмечает В.Н.Лазарев [8], такие композиции создавались прежде всего в столице империи – Риме, где Господа Иисуса Христа стремились окружить ореолом величия и блеска, поэтому в христианскую иконографию проникают элементы триумфальной тематики. По-видимому, Рим был тем местом, где этот процесс протекал наиболее интенсивно. Свое продолжение он получил в Константинополе с его разветвленным придворным церемониалом. В композиции Входа Господня в Иерусалим появляется нечто общее с античными триумфальными шествиями императоров [8].

Назовем наиболее известные памятники с сюжетом Входа Господня в Иерусалим. От доиконоборческого периода изображения сохранились только на периферии империи, в Армении – фрески храма в Талине, VII в.

В XI в. в ансамблях храмов Хосиос Лукас в Фокиде, Софии Киевской, Неа Мони, церкви Успения Богоматери в Дафни мозаичные изображения Входа Господня в Иерусалим – непременная составная часть храмового убранства. В церкви Богородицы в Салониках сохранилась фреска первой трети XI в. В храме в Хахули (Грузия) роспись начала XI в. со Входом в Иерусалим сохранилась лишь частично. В церкви Успения Богородицы в Дафни – замечательные мозаики второй половины XI в., образуют редкостный по красоте ансамбль [8].

Целый ряд икон Входа Господня в Иерусалим X–XIII вв. сохранился на Синае, в монастыре святой Екатерины.

Среди замечательных мозаик собора Сан-Марко (Венеция) – Вход в Иерусалим второй половины XII в. по замечанию Лазарева, это – оригинальный сплав из византийских и западных элементов, своего рода романский вариант византийского искусства [8].

Значительно усложняется и книжная миниатюра, в том числе в памятниках провинциальных. Миниатюры Евангелия Мугни первой половины XI в. (Матенадаран) отличаются монументальностью общей организации сцен, широким включением сложного пейзажа и архитектуры, на фоне которых спокойно действуют крупные, представительные фигуры. Заслуживает внимания пейзаж, изображенный в миниатюрах Евангелия Мугни: ровные плато на базальтовых основаниях, холмы с террасами, обрывы и отлогие спуски… По мнению исследовательницы армянской книжной миниатюры Л.А.Дурново, художник «писал с натуры» – этой натурой послужил для него пейзаж Армении, в частности, это местность по реке Дебет или по реке Тертер в Нагорном Карабахе [3].

В палеологовскую эпоху, с середины XIII века, появилась новая иконография: Спаситель сидит на осле, обернувшись назад, к апостолам (фреска капеллы Св.Бессребренников, монастырь Ватопед на Афоне, 1371). Этот извод получил распространение в русском искусстве XV в. (иконы из праздничных рядов иконостаса Софийского собора в Новгороде, ок. 1341 г.; из Благовещенского собора Московского Кремля, нач. XV в.; из Троицкого собора Троице-Сергиевой Лавры, 1425–1427; из Успенского собора Кириллова Белозерского монастыря, 1497). Часто в центре Иерусалима изображается ротонда [5].

Совершенно неожиданна иконография Входа Господня в Иерусалим в церкви Святых Апостолов в Салониках (1312–1315 гг.): осел, на котором сидит Спаситель, движется не к Иерусалиму, а от него! Изображение очень динамично, оно словно наполнено шумом многоголосой толпы [6]. Миниатюра перекликается со стихирой на хвалитех праздника: «Множество народа, Господи, постилаху по пути ризы своя; друзии же резаху ветви от древес и ношаху. Предъидущии же и последующии зовяху глаголющее: осанна Сыну Давидову, благословен еси пришедый, и паки грядый во имя Господне». Кажется, что везущий Спасителя осел пробирается через это множество народа, «предъидущих и последующих».

В Ахпатском Евангелии 1211 г. (Матенадаран) миниатюра Входа Господня в Иерусалим решена совсем иначе: художник изобразил торжественный въезд Христа как уличную сценку встречи кем-то из горожан приехавшего к нему гостя, – именно гостя, почетного, уважаемого, – но не царя. Кроме Иисуса Христа и сопровождающих Его двух апостолов, остальные участники одеты в светские костюмы – хозяин нарядного дома встречает Христа, слуга стелет на дорогу одежду, хозяйка из окна приветствует подъезжающих, а две дочери на балконе принимают ветви, срубленные юношами с удивительно реально исполненных деревьев (юноши вскарабкались на дерево) [3]. Заметим, миниатюра некоторым образом перекликается с праздничными чтениями, звучащими в армянском богослужении на Вход Господень в Иерусалим: Голос возлюбленного моего! вот, он идет, скачет по горам… Вот, он стоит у нас за стеною, заглядывает в окно, мелькает сквозь решетку… Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей; смоковницы распустили свои почки, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние… (Песн. 2:8, 9, 11–13).

Еще одна интересная миниатюра Входа Господня в Иерусалим находится в лекционарии киликийского царя Этума II (1286 г., Матенадаран). Как и в Солунской церкви Св.Апостолов, везущий Господа осел пробирается через плотную толпу людей и движется не Иерусалим, а от него. Впрочем, подчиняясь воле своего Седока, животное пытается повернуть в нужном направлении.

Укажем еще несколько интересных памятников более позднего времени, выполненных в разной технике. Это миниатюры рукописей Евангелия XIV века из Калифорнийского университета и Евангелия XIII века из Иверского монастыря на Афоне, резная створка двери 1300 г. из церкви Богородицы в Старом Каире.

В иконографии XV–XVI вв. есть, как нам представляется, некоторая общая особенность, созвучная богослужебным текстам праздника: Господь, в смирении движущийся «во град Иерусалим, исполнити писание» (стихира на стиховне), показан именно тем Царем Кротким, о котором пророчествовал Захария (Зах. 9:9). Царем, царствующим во веки, но идущим на вольные страдания ради общего воскресения. Не только печать наступающих страстей отмечает праздник Входа Господня в Иерусалим, но и близость грядущего Воскресения Христова. Самый Вход в Иерусалим, в котором царственное достоинство Христово проявилось с такой очевидностью для множества жителей Иерусалима, вышедших Ему навстречу, образно свидетельствует о Воскресении, о Втором Пришествии Христовом и о Царстве Будущего Века, в котором Христос «всяческая во всем» [7]. «Общее воскресение прежде вольныя страсти Твоея, во уверение всех предпоказавый …во святый град со ученики Твоими вшел еси, седя на жребяти осли, пророческая исполняя проповедания, якоже на херувимех носимый» (стихира на хвалитех).

Наверное, именно свет общего воскресения сияет нам с икон Входящего во Иерусалим ради нашего спасения Господа.

 

Митрополит Антоний Сурожский

Праздники бывают разные. Сейчас мы встречаем праздник Входа Господня в Иерусалим; это один из самых трагических праздников церковного года. Казалось бы – всё в нем торжество: Христос вступает в Святой град; встречают Его ликующие толпы народа, готовые из Него сделать своего политического вождя, ожидающие от Него победы над врагом; разве здесь есть что-то трагическое?

Увы, есть! Потому что всё это торжество, всё это ликование, все эти надежды построены на недоразумении, на непонимании, и та же самая толпа, которая сегодня кричит: “Осанна сыну Давидову!”, то есть “Красуйся, сын Давидов, царь Израилев!”, через несколько дней повернется к Нему враждебным, ненавидящим лицом и будет требовать Его распятия.

Что же случилось? Народ Израилев от Него ожидал, что, вступая в Иерусалим, Он возьмет в свои руки власть земную; что Он станет ожидаемым Мессией, который освободит израильский народ от врагов, что кончена будет оккупация, что побеждены будут противники, отмщено будет всем.

А вместо этого Христос вступает в Священный град тихо, восходя к Своей смерти… Народные вожди, которые надеялись на Него, поворачивают весь народ против Него; Он их во всём разочаровал: Он – не ожидаемый, Он – не тот, на которого надеялись. И Христос идет к смерти…

Но что же остается одним, и что завещает нам Христос Своей смертью?

В течение именно этих дней, говоря народу о том, какова будет их судьба, когда они пройдут мимо Него, не узнав Его, не последовав за Ним, Спаситель Христос говорит: се, оставляется дом ваш пуст, отныне пуст ваш храм; пуст ваш народный дом; опустела душа; опустели надежды; всё превратилось в пустыню…

Потому что единственное, что может превратить человеческую пустыню в цветущий сад, единственное, что может дать жизнь тому, что иначе – пепел, единственное, что может сделать человеческое общество полноценным, единственное, что может помочь человеческой жизни стремиться полноводной рекой к своей цели, – это присутствие Живого Бога, дающего вечное содержание всему временному: Того Бога, Который настолько велик, что перед Ним нет ни великого, ни малого, а в каком-то смысле всё так значительно – как перед любовью: самые мелкие, незаметные слова так дороги и значительны, а большие события иногда так ничтожны в таинстве любви.

Оставляется вам дом ваш пуст… Народ искал земной свободы, земной победы, земной власти; его вожди хотели именно властвовать и побеждать. И что осталось от этого поколения? Что осталось от Римской империи? Что вообще осталось от всех тех, которые имели в руках власть и думали, что никогда она не отнимется у них? – Ничто. Порой – могилы; чаще – чистое поле…

А Христос? Христос никакой силы, никакой власти не проявил. Перед лицом не понимающих Его Он так непонятен: Он всё мог, Он мог эту толпу, которая Его так восторженно встречала, собрать воедино, из нее сделать силу, получить политическую власть. Он от этого отказался. Он остался бессильным, беспомощным, уязвимым, кончил как будто побежденным, на кресте, после позорной смерти, среди насмешек тех, могилы которых теперь не сыскать, кости которых, пепел которых давно рассеяны ветром пустыни…

А нам завещал Христос жизнь; Он нас научил тому, что, кроме любви, кроме готовности в своем ближнем видеть самое драгоценное, что есть на земле, – нет ничего. Он нас научил тому, что человеческое достоинство так велико, что Бог может стать Человеком, не унизив Себя. Он нас научил тому, что нет ничтожных людей, тому, что страдание не может разбить человека, если только он умеет любить. Христос научил нас тому, что в ответ на опустошенность жизни можно ответить, только отозвавшись мольбой к Богу: приди, Господи, и приди скоро!..

Только Бог может Собой заполнить те глубины человеческие, которые зияют пустотой и которых ничем не заполнишь. Только Бог может создать гармонию в человеческом обществе; только Бог может превратить страшную пустыню в цветущий сад.

И вот сегодня, вспоминая вход Господень в Иерусалим, как страшно видеть, что целый народ встречал Живого Бога, пришедшего только с вестью о любви до конца, – и отвернулся от Него, потому что не до любви было, потому что не любви они искали, потому что страшно было так любить, как заповедал Христос, – до готовности жить для любви и умереть от любви. Они предпочли, они хотели, жаждали – земного. Осталась пустыня, пустота, ничто…

А те немногие, которые услышали голос Спасителя, которые выбрали любовь и уничиженность, которые захотели любить ценой своей жизни и ценой своей смерти, те получили, по неложному обещанию Христа, жизнь, жизнь с избытком, победную, торжествующую жизнь… Это – праздник, который мы сейчас вспоминаем, который мы сейчас празднуем; это день страшнейшего недоразумения: одним оставляется дом их пуст, другие входят в дом Божий и становятся сами храмом Святого Духа, домом Жизни. Аминь.

Источник: Pravmir.ru

Другие публикации

День знаний в Троицком-Кайнарджи

Годовое приходское собрание

Храм в Павлино

Крещение детей из приюта

Заказать поминовение